ps26
| Москва
Отец с юных лет увлекался Мейерхольдом. Он не пропускал ни одной его премьеры и мечтал о работе в его театре. Он даже предпринял попытку поступить в школу при театре и успешно прошел первый тур, но зачислен все же не был. Как потом выяснилось, Мейерхольду в тот момент нужны были гусары для массовки в «Ревизоре», а отец и по росту своему, и по комплекции совершенно не подходил для этой роли.
Визитная карточка Всеволода Мейерхольда. 1927. Предоставлено Ольгой Коршуновой.
Posterus
Игра в карты
Робер Лепаж отказывается от технологий на фестивале Луминато в Торонто
Mercatura

По прихоти судьбы, прежде чем мечта отца осуществилась, в театре Мейерхольда оказалась моя мать, Ада Миликовская, пианистка, в то время аспирантка Московской консерватории. Жилось тогда нелегко и приходилось искать дополнительную работу. В театре ей предложили ассистировать Мейерхольду в подборе музыки. Она проработала в этой роли недолго и ушла со скандалом. Как-то раз Мейерхольд отвергал все, что она ему проигрывала, и после очередной пъесы бросил с нарастающим раздражением: «Ну что вы тут мне играете!» Мать вспыхнула и, захлопнув крышку рояля, ушла из зала и вообще из театра. Такого афронта Мейерхолъд забыть, конечно, не мог. Поэтому когда отец стал близким сотрудником Мейерхольда, он тщательно скрывал, что дерзкая пианистка – не кто иная как его жена. Скрывал, пока они с матерью не столкнулись с Мейерхольдом и Райх, что называется, нос к носу. Отец страшно смутился, но Мейерхольд только лукаво улыбнулся и сказал: «Я все знаю».

Обратная сторона визитной карточки Всеволода Мейерхольда. 1927.
«Дама с камелиями» А. Дюма. Афиша диспута. Ленинград. 1934
В начале 20-х годов слава Мейерхольда была особенно велика. Незабываемым для меня остался день, когда я попал в большой театр на чествование Мейерхольда по случаю двадцатипятилетия его сценической деятельности. Это было 2 апреля 1923 года. Под звуки оркестра на сцену вышли части Красной армии. Мейерхольда приветствовали пехота и артиллерия, летчики и танкисты. «Твоему плечу знакома пролетарская винтовка! – говорил оратор. – Тобой испытан вражеский плен! Ты с честью носишь гордое имя коммуниста! В великие дни переворота ты смело провозгласил лозунг «Театрального Октября», произведя основный сдвиг в рутине и косности, царивший до твоего бунтарского вторжения в сферу русского искусства». После приветствия от работников цирка, прочитанного знаменитым клоуном Виталием Лазаренко, вышедшим на сцену на высоких ходулях («Великий по росту Лазаренко приветствует великого по таланту Мейерхольда»), появились пролеткультовцы. На материале «Мудреца» Островского они сыграли злободневную политэксцентриаду «Жоффр в поход собрался». Теперь я уже не могу вспомнить все дьявольские трюки, придуманные Эйзенштейном, но только помню, что в самом конце Глумов, которого изображал Григорий Александров, взял в руки зонтик и, балансируя, как заправский канатоходец, прошел со сцены по натянутой проволоке в ложу третьего яруса прямо над головами ошеломленных зрителей. Так Сергей Эйзенштейн приветствовал своего учителя «левой» интерпретацией классики.Тогда еще невозможно было угадать, что всего через три года Сергей Эйзенштейн вместе с Григорием Александровым создадут свой знаменитый «Броненосец «Потемкин», а Чаплин назовет этот шедевр революционного искусства «лучшей картиной в мире».
Помню, меня очень удивило, что в заключительной речи Мейерхольд предложил послать телеграмму Константину Сергеевичу Станиславскому, «которому – он сказал – я считаю обязанным на первых шагах своей артистической деятельности».
В те годы я не мог найти ничего общего между создателем Художественного театра и главою «левого фронта». Должны были пройти десятилетия, прежде чем эти имена стали рядом.

Из книги «Наблюдения. Анализ. Опыты» Леонида Варпаховского.

Что кaсается отца, то его привела в театр Мейерхольда задуманная им исследовательская работа. В начале тридцатых он был поглощен идеей графической записи спекакля. Он полагал, что можно разработать систему фиксации театрального представления наподобие нотной партитуры музыкального сочинения, что позволило бы будущим исследователям изучать и анализировать театральное действие во всем его многообразии. Мейерхольд, которого всегда привлекали театральные новшества, заинтересовался работой отца и вскоре предложил ему поступить в свой театр для организации специальной лаборатории по записи спектаклей.

До тех пор, пока мы не научимся переносить спектакль на бумагу, мы не сможем изучить любой его элемент в статике, мы не сможем цитировать его. Когда мы научимся записывать спектакль, наука о театре перестанет быть призрачно-неуловимой, дилетантской.

Из книги «Наблюдения. Анализ. Опыты» Леонида Варпаховского.

Нечего и говорить, с каким воодушевлением отец принял это предложение. Формально он был зачислен на несколько необычную должность ученого секретаря театра. Мейерхольда не остановила молодость отца, которому не было еще и двадцати пяти лет – он вообще любил окружать себя молодежью. Очень быстро отец стал близким помощником Мейерхольда и оставался им в течении почти трех лет. Он получил бесценную возможность наблюдать во всех подробностях работу Мейерхольда и даже участвовать в ней. Личность Мейерхольда, его необыкновенный талант оказали грамадное влияние на отца. Он любил рассказывать об этих годах своего ученичества и, конечно, о самом Мейерхольде. К сожалению, не все из рассказанного сохранилось в памяти, но кое-что все же запомнилось, в частности, неколько эпизодов, порой забавных, дающих как бы дополнительные штрихи к портрету Мастера.

«Дама с камелиями» А. Дюма. Афиша диспута. Ленинград. 1934
«Дама с камелиями» А. Дюма. Афиша диспута. Ленинград. 1934

Однажды Мейерхольд взял отца на зрительскую конференцию по поводу «Дамы с камелиями». Олеша, который должен был вести этот вечер, приехать не смог, и Мейерхольд препоручил его роль отцу. После короткого рассказа отца о театре и о спектакле и нескольких запланированных выступлений начали выступать и задавать вопросы зрители. Как обычно, ничего нового и оригинального в этих выступлениях не было, и Мейерхольд сидел скучный, вялый и безучастный. И вдруг выступила зрительница и сказала: «Я – учительница неполной средней школы. Мне непонятно, почему я, советская учительница, у которой муж и двое детей, должна сочувствовать какой-то там французской проститутке». Мейерхольда словно подменили. Он тут же взял слово и сказал примерно следующее: «Я хочу ответить неполной учительнице средней школы. Иногда, знаете, приходится наблюдать трагические уличные происшествия. Например, человек попал под трамвай. И тогда видно, что тех, кто случился поблизости, можно разделить нa три категории. Одни бросаются помочь нечастному, суетятся, вызывают скорую. Другие поражены ужасом – не в силах видеть крови они просто отварачиваются. Наконец, третьи говорят себе – задавили человека, но мне-то какое до этого дела – и идут дальше. Так наша средняя и весьма неполная учительница принадлежит как раз к этой третьей категории, а для этой категории зрителей наш театр не работает». Реакция зала была бурной, кто-то аплодировал, кто-то улюлюкал, но Мейерхольд остался доволен и на обратном пути из театра заметил отцу, что не выступив эта учительница, было бы очень скучно.

Когда из Франции вернулся Сергей Сергеевич Прокофьев, то оказавшись с ним в одной компании, Мейерхольд попросил его рассказать что-нибудь занимательное из французской жизни. Прокофьев ответил таким анекдотом. Однажды Кардинал Ришелье и Людовик XIII встретились ночью во дворце – там, где неизбежно бывают и короли, и кардиналы. Людовик XIII был человеком, не лишенным юмора, и хотя неизвестно, что именно он сказал кардиналу, но это было нечто весьма остоумное. На что кардинал Ришелье, славившийся своим остроумием, ответил Людовику чем-то в высшей степени остроумным, но что это было – тоже осталось неизвестным. Мейерхольд мгновенно отпарировал, рассказав о генерале, приглашенный на обед, который в конце этого обеда, когда подали кисель, вылил его себе на голову. Ему говорят – ваше превосходительство, что вы делаете, это же кисель. Генерал страшно смутился и заявил: ради бога простите, я был уверен, что это компот. Мейерхольд хотел, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.

По воспоминаниям отца Мейерхольд очень много читал. По большей части это чтение было привязано к его очередной постановке , но не только. Он вообще любил и умел читать, и обладал способностью улавливать стиль и манеру автора буквально по нескольким страницам. Как-то у Мейерхольда собрались гости, среди которых был большой знаток литературы. Зашла речь о Бальзаке, и Мейерхольд высказал несколько замечаний о «Человеческой комедии», немало удививших знатока. «Всеволод Эмильевич, – спросил он, – когда же вы успеваете столько читать?» Мейерхольд только улыбнулся и пожал плечами. А после того, как гости ушли, он сказал отцу: «Когда я успеваю читать... Вот Зиночка оставила в туалете «Утраченные иллюзии», и как тут было не почитать...»

У Мейерхольда были, конечно, свои литературные пристрастия. Он, например, очень любил Пушкина и знал его досконально. Всю жизнь он мечтал поставить «Бориса Годунова» и говорил, что режиссер, который сумеет театральными средствами выразить пушкинскую ремарку «Народ безмолствует», откроет новую страницу в истории театра.Его останавливало некоторое суеверие. Дело в том, что Михаил Булгаков в свое время написал, что в энциклопедиях будущего о Мейерхольде будет сказано: знаменитый московский режиссер, трагически погибший во время репетиций» Бориса Годунова», когда на него обрушились качели с голыми боярами. Мейерхольд, разумеется, не воспринимал сатирическую выдумку Булгакова всерьез, но он всегда ее помнил, и это как-то мешало ему взяться за постановку Пушкинской драмы. Он говорил отцу: «Вот пройдет столько-то лет, я состарюсь и буду уже не у дел, а вы, Леня, будете модным, успешным режиссером, мы встретимся на улице, и я начну распрашивать вас о ваших планах. Вы скажете, что ставите то-то и то- то там-то и там-то, и между прочим добавите, что начинает также репетировать «Бориса Годунова». «Вот как, – скажу я с сожалением, – а я, знаете ли, так и не решился». На самом деле Мейерхольд все же решился и приступил к репетициям одноименной оперы Мусоргского в оперной студии Немировича-Данченко. Но как раз в этот момент на него обрушились, если так можно выразиться, качели сталинского террора.

«Без антракта». НИИ Киноискусства. 2008. Реж. Г. Долматовская. Фрагмент.

Отец прошел у Мейерхольда замечательную школу. Он, в частности, внимательно изучал некоторые теоретические установки Мастера, например, его учение о тормозе и отказе. Мейерхольд считал, что сценическое движение приобретает особую выразительность, если устремлению к цели предшествует определенная пауза (тормоз), а затем даже как бы отступление от цели (отказ). Он распространял свой принцип тормоза и отказа также и на другие искусства. Отец нашел в пушкинском «Графе Нулине» примечательную иллюстрацию этого принципа. В сцене, где граф пробирается в спальню героини, он обратил внимание на такие строки: Он входит, медлит (тормоз), отступает (отказ) и ввдруг падет к ее ногам (движение к цели). Мейерхольду понравилась находка отца. Она, кстати, позволила исправить ошибку в некоторых изданиях Пушкина (слово «медлит» было неверно прочитано в рукописи как «ищет»).

В спектакле «Дама с камелиями» Мейерхольд широко использовал принцип диагонального построения мизансцен, дававший возможность расширить сценическое пространство. В связи с этим отец пишет обстоятельную статью о диагональной композиции, которая по рекомендации Мейерхольда была опубликова в журнале «Театр».Трудно переоценить тот опыт, который отец приобрел за время своего ученичества у Мейерхольда. В дальнейшем он широко пользовался этим опытом, приспосабливая его к своему темпераменту и художественному мироощущению. Мейерхольд был уникален, и подражать ему было бессмысленно. Отец, однако, перенял у него самые принципы его работы над спектаклем, самые основы его режиссерского искусства. Он, например, видел какую огромную подготовительную работу проделывал Мейерхольд еще до начала репетиций. Он тщательно изучал соответствующую эпоху – ее моды, ее живопись и литературу. Через его руки проходили дословно горы изобразительного материала и кипы мемуаров. Его знаменитые импровизации рождались отнюдь не на пустом месте. Следую своему учителю, отец также в течение всей своей театральной жизни уделял очень большое внимание подготовительной работы и на репетиции приходил вооруженный, что называется, до зубов. Его компетентность должна быть абсолютной во всех, даже мельчайших деталях. Он болезненно переживал свои (очень редкие) промахи. Как-то раз одна актриса поправила его, заметив, что в выражении у него «губа не дура» в слове губа, ударение должно быть на первом слоге. Убедившись, в справедливости этого замечания, он долго не мог себе простить этот недосмотр.

Каждый спектакль Мейерхольда был как бы новым театром. Отказываясь от традиционного прочтения пьесы, он всегда искал оригинальную, острую и созвучную времени форму. Отец также старался идти по этому пути. Ему нравились слова Вазари, который оценивая одну картину, написал, что она выполнена «в манере, доселе неизвестной» . Он воспринимал эти слова как свой лозунг.

Быть может самое важное, чему отец научился у Мейерхольда – это искуство композиции. Режиссер должен еще до работы с артистами сочинить спектакль, найти его пространственное решение, представить его себе как единое целое и подчинить все средства – музыку, оформление, свет, костюмы – одному общему замыслу. Отец никогда не приступал к репетициям, пока ему не была предельно ясна пространственная композиция спектакля и его, как принято говорить, сверхзадача.

Мейерхольд, надо сказать, щедро делился опытом и мастерством со своим молодым помощником и относился к нему с большим доверием – он даже поручил отцу развести в черне несколько сцен в готовившемся спектакле «Дама с камелиями» (чем отец очень гордился). Отец очень сблизился с Мейерхольдом. Он стал своим человеком в его доме, Мейерхольд тоже иногда заходил к отцу. Он говорил, что его квартира самая немосковская в Москве. И действительно, комнату отца разделял на две части театральный занавес, а на стол бросал свет театральный прожектор.

Вообще годы, проведенные в театре Мейерхольда, были очень плодотворными и очень счастливыми в жизни отца. Тем тяжелее воспринял он неожиданно наступивший разрыв, инициатором которого был, конечно, сам Мейерхольд. До сих пор трудно понять что послужило причиной этого разрыва. Можно предположить, что она была связана с работой лаборатории. Отец смотрел на проблему записи спектаклей как на дело общетеатральное, Мейерхольд же хотел, чтобы лаборатория работала исключительно на его еатр и очень ревниво относился к любым попыткам выйти за его пределы. Так или иначе отцу пришлось оставить лабораторию и уйти из театра. Значительная часть материалов лаборатории находилось у отца дома. Мейерхольд, хотя и следил за работой лаборатории, не вникал в технические детали. Теперь же Мейерхольд потребовал, чтобы все материалы были возвращены в Театр. Отец погрузил их на подводу и отправил по назначению. Он позволил себе сопроводить эти материалы короткой, но довольно-таки непочтительной запиской. «Представьте себе, - писал он Мейерхольду, что где-то на далеком острове дикарь находит зажигалку. Вещь, конечно, блестящая, но только дикарь не знает, что с ней делать.» «Подумайте, – возмущался Мейерхольд, – он назвал меня диакрем!»

Однако, худшее было впереди. Спустя двадцать лет отец обнаружил в архиве письмо Мейерхольда, отправленное им в ответ на запрос Краснопрененского военкомата (читай НКВД), в котором он писал в частности, что «в лице Варпаховского мы имеем тип, чуждый нам, с которым нужно быть весьма и весьма осторожным.»Но ни разрыв, ни непростительное письмо в военкомат не поколебали в отце чувство преклонения и благодарности. Он продолжал считать себя учеником Mейерхольда, много сил приложил для увековечения его памяти и, выпуская очередной спекткаль, всегда как бы оглядывался на своего гениального учителя.

Люди моего поколения, жившие в первые годы революции в Москве, услышали имя Мейерхольда еще в ранней юности. Что-то в этом имени было загадочное, притягательное, даже легендарное. А если к тому же с детства бы были заражены любовью к театру и в доме вашем бывало немало людей театра, то слышать имя Мейерхолъда приходилось постоянно.
И чего только не говорилось о нем! В летнем саду «Эрмитаж» куплетисты пели:

Не ходи корова по льду,
Ноги разъезжаются,
Не пойду я к Мейерхольду,
Пусть он обижается.

Это было «против» Мейерхольда!
В то ж время вы могли купить на улице расческу, на которой написано было одно лишь слово «Мейерхольд». И это, по видимому, было за «за» Мейерхольда...
Маяковскому претила эта «ужасающая фамильярность», и мне запомнились такие его стихи:

Крем Коллонтай
Молодит и холит.
Гребенка Мейерхольд.
Мочала
    а ля Качалов.Гигиенические подтяжки
Имeни Семашки.
После этого
   гуди во все моторы,
Наизобретай идей мешок,
Все равно –
   про Мейерхольда будут спрашивать
«Который?
   Этот тот, который гребешок?»

Мейерхольдовская биомеханика была постоянной мишенью для острот.
Помню, как Владимир Хенкин играл роль помощника режиссера в водевиле «Генеральная репетиция»: сизый нос, перевязанная щека, грустные глаза и паническая рассеянность. Под дружный хохот зрителей на его голову сыпались обычные закулисные неполадки. Хенкин в недоумении разводил руками и пел куплеты, в которых повторялся один и тот же рефрен:
Все это биомеханика,
С водкой и то не поймешь!


Из кн. Варпаховский «Наблюдения. Анализ. Опыты»

Статья любезно предоставлена Андреем Варпаховским.

http://post.scriptum.ru
к театру пространства и времени
Воскресеняе, 10 Декабря 2017
Repertorium
Exportatio
p.s. в блогeps в вашем блогe
p.s в новостяхps в ваших новостях
Oris
Scriptum