Спектакль «Opus №7» состоит из двух частей, на первый взгляд, почти не связанных друг с другом. В первой, взаимодействуют два мира – живых и умерших, с библейских времен до нынешних. Во второй, речь идет o композиторе Дмитрии Шостаковиче и о его судьбе в ее разворотах свободы и несвободы. В «Родословной» актеры с трудом разбирают имена на клочках, принесенных «историей», и устанавливают историю рода человеческого от Ветхого Завета. В «Шостаковиче» – «история» звучит через музыку Артиста, играющего на горящем рояле.

«Родословная»

Узкая длинная площадка без занавеса и кулис. Пока публика входит, уборщица, в не по росту длинной шинели, огромной шваброй самозабвенно возит по клеенчатому темному полу, размеченному белилами – будто кто-то начал проводить черты, но так и не закончил. В середине сцены стоят в кружке несколько жестяных ведер. Задник составлен из неаккуратно обрезанных, кое-как скрепленных друг с другом белых картонов, образующих длинную сплошную стену, на которой кое-где видны подтеки чернил.

Советская швабра, маленькая измученная фигурка в шинели, кляксы на листах – поначалу время в спектакле относится к середине двадцатого века. Потом тряпка, снятая со швабры, окажется прекрасным платьем с широкой оборкой внизу, когда-то светлым, теперь в причудливых грязевых разводах. А всего лишь приподняв швабру можно услышать музыку. Чья-то рука ловко прорезывает в заднике небольшую дырку и через нее любопытный глаз начинает оглядывать публику – через эту перегородку то и дело просачивается нечто, связывающее пространство и время в одно. Появляются руки, ощупывают друг друга, протягиваются ноги. Вдруг из стены выламывается небольшой оркестр – музыканты и средних лет мужчина с трубой. Ребята приносят на сцену пюпитры, выстраиваются возле них. Нежно звенят в руках колокольчики (у всех разные). Сыграв, музыканты хватают ведра, стоявшие в центре сцены, и с размаху выплескивают чернила на белые стены. Степлерами наспех прикалывают кипы-обрезки черной ткани, пеньковые «пейсы», пояса. Фигуры получаются у всех разные – вот этот горестно воздел руки, а тот кажется, протягивает их другому. Возникает живая, с дыханием декорация. Это тени предков с их размытыми, приблизительными образами, с трудом удерживаемые памятью. Ножиками-резаками актеры обводят контуры фигур, и начинается Буря: оттуда, изнутри с ревом несется снег – вихревой поток листьев и бумажных обрывков. Когда стихает, люди пытаются разобрать и прочитать эти кусочки, на которых смешиваются имена прародителей с именами людей, более близких по времени. «Стена плача» выдаст еще письма, записки, вещи, серебряные ложки, старые снимки, разные, и рентгеновские тоже. На пустых, белых плоскостях появятся проекции фотографий стариков. Один из музыкантов приложит рентгеновский снимок кисти руки к одной из проекций – кажется, подходит?

Оживление – вот слово для первой части спектакля. Попытка возвращения памяти, ожившая, неожиданно двигающаяся фотография, а потом переходящее прямо в жизнь кино: детская коляска выезжает въяве с экрана на сцену; «за кадром» звучат тексты вроде бы выброшенных, изорванных в клочья писем, записок. Зашевелятся, снятые музыкантами и повешенные на стену фраки, из рукавов неожиданно высунутся руки в тонких светлых перчатках и жестами пригласят к танцу. Кажется живым сам воздух сцены, в котором все преображается. Скакавший по киноэкрану мячик – «Опять он во дворе стучит своим мячиком! Этот звук меня уже с ума сводит!» – выпрыгивает из стены наружу, и музыканты начинают, как ни в чем не бывало, гонять в футбол.

На стене появляются очки в квадратных оправах, актриса дорисовывает несколькими широкими линиями детские лица, руки, ноги, в прорезь высовывается и двигается картонная рука, и один из актеров подходит и берет ребенка за руку. Кто эти музыканты? Новые люди? Души, со смутной памятью о прошлом? Они как дети восстанавливают то, что было; так и эдак вертят картинки, возобновляют стертые воспоминания. А те оживают и начинают действовать сами по себе. Это мы пытаемся вылечить травму разорванного времени.

«Шостакович»

Во второй части по-другому решено само пространство – сцена с трех сторон окружена стульями. Посредине возвышается высокий необструганный сколоченный наспех «рояль» с сыплющимися из него опилками. Один ряд кресел «театральный» – красные бархатные мягкие сидения – пустует.

Действует простая символика – композитор-мальчик в шубке, по-бабьи перевязанный платками – только сверкают из-под ушанки стекла очков. На фоне парадного бархатного занавеса он уворачивается от чинной «матери-родины». Строгая дама, главный зритель, верховный судья, и под конец палач – гигантская кукла (руки на палках, веки на ниточках), распоряжающаяся судьбой композитора. И в этом столкновении рождается музыка. В начале спектакля Дама устраивается удобно в парадных креслах, занимая весь бархатный ряд, и, изредка важно кивая, снисходительно созерцает развертывающиеся перед ней сцены.

Шостакович (его играет та же актриса Анна Синякина, что в «Родословной» выходила со шваброй) танцует возле первого фанерного рояля, запрыгивает на него, яростно разбрызгивает, льет на себя краску, истекая «клюквенным соком». Это еще 20-е, «Нос», Мейерхольд. Потом появляется рояль черный лаковый со зловещим пламенем внутри, а после – три позолоченных парадных как смена эпох.

Спектакль больше похож на ряд острых ударов-вспышек, чем на развивающуюся историю. Можно выхватывать отдельные яркие сценки – вот под беззаботные легкие вальсы из музыки композитора Дама облачается в генеральскую фуражку и с маузером в руке начинает охоту – танцующие щиты – портреты – Тухачевский, Мейерхольд, Ахматова, Бабель, Маяковский, Михоэлс – расцветают красными гвоздиками на месте сердца, выбитые мишени, в танце исчезают со сцены, последний в этом ряду Шостакович, но на него просто не хватает пули; осечка. Под звуки «нашествия» из Седьмой симфонии происходит «ледовое побоище» жестяных роялей. Огромные, мятые консервные банки сталкиваются друг с другом с ужасным грохотом – это единственная возможная музыка войны.

Шостакович, взобравшийся к люстре, в коричневом, кажется прямо из 70-х, костюме с подтяжками, тщетно пытающийся устранить «подслушку». И несчастная, жалкая фонограмма речи при получении государственной премии; юмор висельника – преувеличенные россыпи благодарностей партии и правительству. И, наконец, небольшая, кукла в очках, застывшая, без движения, уткнувшись лбом в клавиши железного рояля. Кукла, бережно приголубленная на груди родины-матери. Под гладкое, раскатывающееся: «Издалека-долго течет река Волга».