ps35
| Москва
Смысл -- это то, что нельзя описать словами. Дмитрий Крымов в театре «Школа драматического искусства» буквально следует этому утверждению при помощи своей цельной эстетики. Настоящее описание не ставит своей задачей обратную инженерию смысла, а всего лишь играет роль введения в спектакль «Донкий Хот».
«Донкий Хот». Фрагмент. Видео © Театр «Школа драматического искусства»
Posterus
Игра в карты
Робер Лепаж отказывается от технологий на фестивале Луминато в Торонто
Mercatura

В самом названии спектакля начало игры. Если поменять две буквы двух слов местами, то получится словосочетание «тонкий ход». Значит, согласно правилам предложенной игры, можно говорить не о «Донком Хоте», а о тонком ходе режиссерской фантазии, аллюзиях, набросках. Картины действия, сменяя друг друга, буквально набрасываются широкой кистью смелыми черными линиями на больших листах грунтованного картона, на котором актеры-художники пишут маслом свои работы – это знак Театра Крымова.

Люди в черных пальто выходят по очереди и вытряхивают из карманов, ботинок, зонтиков, шляп, из-за пазухи, наконец, обыкновенные опилки. Их становится все больше. Приносят несколько мешков и гигантский чемодан, из них высыпают все новые огромные порции. Сцена уже завалена сугробами, смолистый, терпкий запах и приятен, и мешает дышать. Где-то здесь, среди снегов, в затерянной холодной стране лицедеи начинают рассказ о давно известном.

Сугробы выравниваются в громадный круг. Вокруг него на коленях стоят актеры: в мгновение ока, они надевают цветное тряпье, что было свалено посредине в кучу, и превращаются в героев Сервантеса, Дон Кихота или просто в испанских жителей. Почти весь спектакль они ведут на коленях! Карлики-куклы, скорее всего они придуманы воображением Дон Кихота. Они не чета ему. Но понятие персонаж – житель – актер очень скоро двоится-троится. Всю свою жизнь основная масса людей ползает на коленях. Об этом тоже спектакль. Актеры притаскивают большие листы картона (на которых художники пишут маслом) – перед нами не только режиссер, но и блестящий театральный художник – и набрасывают черной линией очертания деревушки. Скрепленные листы картона оказываются ширмой, над которой люди-куклы потряхивая деревянными счетами, отбивают испанский ритм. В какой-то момент счеты, нацепленные на гвоздики нарисованных домиков, оказываются ветряными мельницами. И тогда появляется высоченный Дон Кихот с деревянным копьем.

В этой роли один актер, в длинном пальто, сидит на плечах другого. Но не только затем, чтобы зрительно отделить от толпы героя. Просто театральный художник и режиссер Дмитрий Крымов хотел показать, что Сервантес и его Дон Кихот – почти одно целое.

После битвы с мельницами маленькие, микроскопические рядом с ним, людишки начинают его избивать. Они настолько малы и ничтожны рядом с этим долговязым то ли наивным ребенком, то ли студентом-очкариком с добрым и милым лицом, что просто не в силах ни понять, ни объяснить ничего. Ни простить. После этого избиения герой умирает. Приходят санитары в белых халатах и шапочках, уводят плачущую Дульцинею, а за ней на носилках бездыханное тело.

Почти весь спектакль идет при включенном свете. Свет горит, как когда-то зажигался на Таганке, когда Любимов хотел подчеркнуть единство места и времени. В программке написано: «Я открыл, что Китай и Испания совершенно одно и тоже, одна и та же земля, и только невежды считают их за разные государства», – записки сумасшедшего. Н. В. Гоголь, Вот и получается, что наша жизнь и их – «совершенно одно».

«Донкий Хот». © 2009 А. Мельников / Театр «Школа драматического искусства»
Get Microsoft Silverlight

…Куда-то унесли старые картоны-щиты с деревушкой. Вместо задника вдоль арьерстены теперь натянута простыня. На белых чистых листах картона почти на просцениуме, актеры при ярком свете мгновенно набрасывают дверь и, – унитаз. С обычным отверстием, поднятой доской и сливным старинным бачком свисающей длинной цепочкой. Просвечивает на простыне скелет. Это – теневой театр. Дон Кихот, в классической шляпе и с классической, привычной бородкой. Он умер, сомнений нет. Под современное попурри включенного радио, патологоанатомы, вымыв над ведром руки, приступают к работе. Вначале они просто пытаются урезать длиннющий во всю сцену скелет и хоть как-то втиснуть его в привычное прокрустово ложе. Они отрезают щипцами ногти вместе с пальцами ног. Затем отпиливают кусок головы вместе со шляпой. Ощущение, что коновалы режут по сердцу зрителей. И, залезая по локоть, из головы они извлекают бесконечные книги – рассыпая страницы, книги беспомощно перелетают через натянутую простыню и, растрепанные, уничтоженные падают на планшете. А затем, оттуда же, брезгливо – длинным пинцетом, извлекают крохотную изящную Дульцинею – и отрывают ей ножки, ветряную мельницу – лопасти жерновов так же падают под грубыми пальцами. Наконец, Росинанта, которого превращают в обрывки. Откуда-то оттуда выкатывается светящимся шариком – шаровой молнией еще живая душа – хочется закричать от отчаяния. Она мечется в ужасе, ее грубо пинают ногами, ею играют в футбол. И, наконец, разбивая на куски, клочки, атомы, санитары терзают несчастный скелет – то, что было живым человеком (в спектакле использован «акт медицинского освидетельствования следственного заключенного Ювачева-Хармса Даниила Ивановича»).

Время распадается и смыкается снова, разорвать порочный круг нельзя. Зажигается свет, и, пробив кулаком дыру в нарисованном унитазе, санитарка спускает туда в дыру ворох опубликованных книг. Раз другой она дергает за цепочку, журчит сливная вода… Вдруг, приостановилась, и, засунув в унитаз руку, извлекла на свет крохотный мокрый лоскут. Прочла три слова и полезла за следующим. Запинаясь, обрывками она складывает слова во фразы, в мысли… И когда – живой – появляется Дон Кихот, она – крохотный карлик – очень пугается и прячется за простыню.

…После забвения, наверное, хочется закурить. Дон Кихот двойной, высоченный, и кисти рук его далеко внизу. До лица не достанут. А так тянется рука с сигаретой к губам, что испуганная санитарка (назовем ее уже Дульцинея) решается подать огонек. Как трудно это сделать! Ведь она так мала рядом с ним, она даже подпрыгивает и, все же, с напряжением, помогает гиганту. Он еще очень слаб и падает, потеряв равновесие. Дульцинея бросается его поднимать. Упираясь ножками в сцену, она с трудом приподнимает его за плечи, всем телом налегая на его спину, лопатки, чтоб приподнять. И вновь помогает ему! И несмело начинает танцевать в паре с ним. Этот неуклюжий Идальго вначале качается и натыкается, и делает все невпопад, Но потом, она увлекает его, ведет, обнимает, откидывается в танце. Она так красиво ведет танго, что неожиданно поднимается на ноги! Девушка, наконец, встала с колен, но все равно она такая маленькая и хрупкая кажется рядом. И величественно Дульцинея проводит Дон Кихота по кругу…

Дульцинея, эта обыкновенная женщина, очень боится мышей. Вся сцена в какой-то момент застилается легким лоскутным покрывалом, которое оказывается юбкой женщины. Теперь она танцует одна, юбка взлетает над сценой и становится слышен неожиданный женский визг – там, под юбкой, как под шатром копошатся жирные крысы. Бросившись на помощь возлюбленной, Дон Кихот опять погибает в бою. В какой-то миг его долговязая фигура остается лежать одна на планшете. Смена картин. Рабочие сцены-актеры-карлики накрывают планшет грунтованными листами. Миг – на листах по длине человека появляется быстро написанный силуэт. Актеры неистово кромсают листы картона ножами, в мгновение ока вырезая куски, и накалывая их на деревянные пики…

Тень, душа Дон Кихота неожиданно взмывает вверх! Из отдельных, черных плоских кусков, актеры собрали марионетку. Громадная плоская марионетка-душа парит в воздухе, раскинув, как крылья, руки. Зал смотрит наверх, боясь упустить любое движение, когда неожиданно раздается гром. Под звуки грозы и завывание ветра Душа начинает метаться, искать спасения. Она врезается в стену, летит как бабочка на огонь, она расшибается и ломает руки, как крылья. И вот уже опаленные солнцем, черные, отдельные части, куски некогда целой души, покачиваясь в воздухе на тростях, кувыркаясь в воздухе, словно Икар, ударяются и рассыпаются вдребезги!

…Сколько раз, погибая, он воскресает заново. Вот стоит, растерянный, посредине планшета. Рядом у ног старый черный ящик-динамик. Только когда вереницей, держась за один канат, проходят из-за кулис актеры и втыкают вилку в розетку, зал вздрагивает – раздается громкое ржание. Затем еще раз, и еще. Дон Кихот берет на руки маленький ящик. Его динамик отворачивается, словно веко, и из отверстия появляется гигантский синий моргающий глаз Росинанта. Свисающий с ящика паклевый длинный хвост вполне довершает аллюзию. С извиняющейся, доброй улыбкой Дон Кихот гладит своего Росинанта. Неожиданно Росинант всхрапн, и – вырвавшись из хозяйских рук – ускакал за кулисы. От неожиданности Дон Кихот валится навзничь. С каким трудом он поднимается снова, чтобы раскрутить лассо и поймать своего коня. Тяжело тащить из-за кулис Росинанта! Но что это? Вместо лошади из-за кулис выезжает старенькое пианино тапера и на нем круглая подарочная коробка. С восторгом и усилием Дульцинея несет ее ближе к нам, чтобы раскрыть перед зрителями и вытащить оттуда… кинопроектор. Актеры разбиваются на зрителей и операторов. Дон Кихот садится за пианино, а на большой простыне под общий смех зала проходят разные слайды:

Дон Кихот в Египте среди пирамид,

Дон Кихот приветствует Папу римского,

Дон Кихот беседует в Ясной Поляне с Толстым,

Дон Кихот с Шостаковичем и Мейерхольдом за пианино,

Дон Кихот в Нью-Йорке одиннадцатого сентября,

Дон Кихот с принцессой Дианой и их общим ребенком.

Ну, враль! Демонстрация обрывается. Семейного счастья не будет. Возмущенные зрители освистали и забросали Идальго гнильем. В показанных слайдах есть доля хвастовства Дон Кихота. Но, и указание на разные времена, когда оживал герой. К тому же, некоторые его собеседники – Донкихоты у себя в стране, и также были убиты.

Последняя короткая сцена: над самой сценой протягивают канат, по которому ведут маленькую марионетку – героя. Внезапно срывается куколка… Из-за кулис рабочие-актеры-народ выносят гигантское сшитое белое тело. Уложив вдоль рампы куклу, накрывают ее своими пальто, а голову бережно поддерживают руками. Из карманов достают несколько пар очков, которые надевал Идальго, чтобы точнее увидеть мир. Он еще жив, но он сходит с ума. Актеры извлекают исписанные огромным корявым подчерком страницы. Такой текст мог быть написан только после издевательств или же пыток: «Я был сумасшедшим, теперь я здоров /…/ Ныне я уразумел свое недомыслие, уразумел, сколь пагубно эти книги на меня повлияли…»

http://post.scriptum.ru
к театру пространства и времени
Вторник, 21 Ноября 2017
Repertorium
Exportatio
p.s. в блогeps в вашем блогe
p.s в новостяхps в ваших новостях
Oris
Scriptum