ps89
| Израиль
Режиссер соединяет и разделяет времена, то на мельничных крыльях унося нас в древность, то, охолонув, возвращая в израильскую жаркую действительность.
Дон Кихот – Демидов, Санчо – Сендерович. Реж. Е. Арье. © 2016 Алексей Эван
Posterus
Игра в карты
Робер Лепаж отказывается от технологий на фестивале Луминато в Торонто
Mercatura

«Это не армия, это стадо баранов! – закричал Санчо Панса. – Нет, это армия отступников-сарацинов. В атаку!» – не поверил оруженосцу Рыцарь печального образа. Такой диалог из пьесы Рои Хена мог бы стать эпиграфом к писательскому размышлению о спектакле, к очередному фрагменту прозы о театре, которую автор пишет всю жизнь.

«Странствующим рыцарем я и умру», – надеялся Дон Кихот в романе, но… Знаменитая книга Сервантеса заканчивается трагически. Выбитый заботой друзей из седла Дон Кихот заболевает и гибнет от тоски и печали после того как наотрез отказался от своего высокого назначения быть странствующим рыцарем. «Поздравьте меня, – говорит он, умирая, – я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано… ныне мне претят богомерзкие книги о странствующем рыцарстве, ныне я уразумел своё недомыслие, уразумел, сколь пагубно эти книги на меня повлияли… предаю их проклятию… Я был сумасшедшим, а теперь я здоров». Эти его слова стали последними.

«Тихо, когда подходишь к концу книги!.. Немного уважения к последним словам», – говорит заключённый, тюремный библиотекарь своему неграмотному сокамернику, низкорослому чревоугоднику с талантом кондитера, которому вот уже пять лет их вынужденного общежития он бесконечно (без-конечно!) читает одну и ту же книгу. Главную книгу своей жизни – роман Мигель де Сервантеса Сааведра «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», на которую наркотически подсадил и соседа. Не желая знать ничего другого, они читают её без конца, не согласные с ним, потому, прикончив в очередной раз роман, немедленно возвращаются на первую страницу, к началу странствий. Давно уже чувствуют себя Дон Кихотом и Санчо Панса эти герои спектакля Евгения Арье «Я – Дон Кихот», поставленного по пьесе Рои Хена в израильском театре «Гешер».

«Интересно, что я не помню конец», – говорит заключённый-Санчо. «Конца “Библии” тоже никто не помнит, – отвечает его умудрённый сокамерник, – “В начале сотворил” все помнят, а что в конце – никто». Роман Сервантеса – это его «Библия», он присягает, опираясь на него, быть рыцарем во всём, борясь и возвращая миру Честь, Справедливость, Достоинство, Добродетели и вечное поклонение Прекрасной Даме. Он отлично помнит, что одна из изначальных задач рыцарства – победить варваров, этих отвратительных сарацинов, пытающихся захватить и испоганить мир. (Сарацинами изначально называли племена разбойников-бедуинов, а c времён крестовых походов европейцы стали называть сарацинами арабов и всех мусульман).

Надо заметить, что и автор спектакля, режиссёр Евгений Арье, тоже не захотел помнить конец Дон Кихота, сочинённый Сервантесом...

«Когда читаешь перед сном, сны меняются», – говорит кондитер библиотекарю в начале спектакля, мечтая о продолжении их книжных странствий. И в финале он приходит навестить своего бывшего сокамерника в тюремную психушку, куда тот попал, окончательно уже свихнувшись без него, досрочно освобождённого стараниями жены десять лет назад. Да, нельзя быть Дон Кихотом без Санчо, даже вот такого, предавшего их общую мечту, их идею, дружбу, жизненные принципы, свободу, которую дарила им тюрьма – этот «зоопарк наоборот, где люди в клетках, а звери на воле». Ведь в тюрьме они получили право мечтать! «Они думают, что забрали у нас свободу, – говорит библиотекарь сокамернику, вернувшись из карцера, ¬– но тем, что мы здесь, мы получили право быть свободными. Я свободен здесь, ты свободен здесь и этого у нас не отнять. В тюрьме свобода растёт! Нет телефонов, новостей, работы, встреч, детей – ничего не мешает. Чем лучше ты заперт, чем теснее и темнее, тем ты свободнее». Да, не может быть Дон Кихота без Санчо, ведь оруженосец из романа Сервантеса, оставив семью, странствовал со своим господином до конца и оплакал, провожая в бессмертие, соединившее их на века. А этот «подлый предатель» бросил его, за что «будет похоронен, как осёл». А когда он – Дон Кихот! – умрёт «не только мужчины, женщины и младенцы – лошади рыдать будут». Конечно, не может быть Дон Кихота без Санчо… И безумец пытается убить себя, вступив уже не во сне, а наяву в единоборство с гигантским вентилятором – «ветряной мельницей», довлеющей над ним непрестанно.

Придумка сценографа Семёна Пастуха – дать возможность зрителю увидеть вместе с бредящим (или образно мыслящим?) Дон Кихотом громоздкий вентилятор ветряной мельницей, раскинувшей свои огромные крылья под потолком посреди сцены, – воплощена очень точно, метафорично и остроумно. Этот ветряк здесь – главный враг Дон Кихота, навязчивая идея, нескончаемая опасность, нависающая над ним и в тюремной камере, и над кроватью в психушке, и во время всех его снов и фантастических мечтаний. Вертушка под потолком соединяет и разделяет времена, то на мельничных крыльях унося нас в древность, то, охолонув, возвращая в израильскую жаркую действительность. Да, да, именно в израильскую (здесь многие зашифрованные образы подчёркивают это), где невозможно в жару находиться в помещении без какого-либо серьёзного обветривания. Этот вентилятор-мельница – сердцевина сценографического решения спектакля, в первой части которого под ним расположена двухъярусная деревянная кровать на колёсиках (тюремные нары), очень удобная для игры в лошадки во время фантазий-приключений героев. В образах Дон Кихота и Санчо скачут заключённые на этом воображаемом Росинанте в глубину своих снов и книжных странствий, навстречу подвигам, под раздающееся конское ржание и замечательную, ностальгически наполненную узнаваемыми оттенками и ритмами детства, музыку Ави Беньямина, уносящую нас в те юные времена, когда мы впервые прочитали Дон Кихота.

Изначальный цвет спектакля – красновато-охряный, цвет вековой ржавчины рыцарских доспехов и ненужного уже оружия, заменённого на огнестрельное. Цвет канувших в Лету рыцарских времён, которым, окрашены стены тюремной камеры и психушки, трансформирующихся по ходу действия, то в стены борделя, увиденного Дон Кихотом прекрасным замком, а Санчо – трактиром, то в Средиземное море и борта средневековых галер, движимых гребцами-невольниками… Но изначально всё это архаичное обрамление пространства спектакля очень напоминает нам (зачем далеко ходить?!) откопанные после создания еврейского государства «Рыцарские залы» в израильском старинном городе Акко (в своё время – столицы Королевства Крестоносцев) с их бойницами, многочисленными нишами-окнами и ощущением прямикового попадания в Вечность. Блистательной игрой со светом (Игорь Капустин) в спектакле окрашиваются стены в разные цвета и выявляются неожиданные детали в лаконичной графике декораций. Всё малопредметное оформление – очень конкретно. Кроме кровати в камере и больничной палате присутствует лишь небольшой столик и «параша» – унитаз с устаревшим бачком на вершине трубы. В бачок очень удобно прятать спиртное, раздобываемое где-то кондитером-Санчо, чтобы выпить его вместе с библиотекарем-Дон Кихотом за Мигеля де Сервантеса Сааведра.

Не менее, чем декорации, стильны и многофункциональны изысканные костюмы Стефании Граурогкайте, созданные с огромным юмором. Тюремная одежда главных героев, стоит лишь дополнить её несколькими символическими деталями, легко превращается в рыцарское облачение. Бешеный успех великолепно придуманной режиссёром сцены появления стада овец и баранов, принятого Дон Кихотом за вражью армию сарацинов, происходит, во многом, благодаря очень смешным костюмам, создающим узнаваемые образы и явно влияющим на весь забавный пластический рисунок эпизода. Они просты, как всё гениальное. Художница обрядила стадо в светлые длинношерстные шубы-балахоны до пят, этакие ожившие бурки. Из прорезей в них торчат руки-копытца в раздвоенных чёрных варежках, из-под низа – аналогичные им сапожки, а на головах – гладкие чёрные шапочки. Всё. Эффект оглушительный. Не меньшее впечатление производят и костюмы обитательниц борделя, сделавшегося вдруг, путём игры света, похожим на амстердамский Квартал красных фонарей. Выглядывающие из старинных, окрашенных теперь кармином, ниш-окон и, спустившиеся вниз к Дон Кихоту и Санчо, эти представительницы древнейшей профессии, благодаря весёлой карнавальной эротике их костюмов, получились такими постимпрессионистскими и разноцветно шутовскими, будто выскочили из рам лотрековских картин. Потому не случайно, что одна из самых ярких сцен спектакля связана с борделем, увиденным поначалу Дон Кихотом старинным замком с обитающими в нём Прекрасными дамами. «Будьте благословенны, сеньориты, простите за наш небрежный вид», – приветствует он их. «Что это? На каком это языке?» – удивляются проститутки. Именно они, узнав о безумной любви Дон Кихота и несокрушимой верности Дульсинее, сердобольно посвящают его в рыцари, ведь без этого почётного титула не может он предстать пред возлюбленной. Ритуал посвящения, как и все остальные эпизоды в борделе, поставлен и сыгран мастерски, очень смешно и на грани дозволенного. Дозволенного искусством. В спектакле есть несколько таких пограничных эпизодов, в сцене наказания, например, когда заключённые библиотекарь и кондитер выведены нагишом под снегопад в тюремный двор фашиствующим надзирателем, прозванным ими Салах ад-Дином. Так звали мусульманского лидера XII века, воевавшего с крестоносцами, и отбившего у них большую часть Палестины, Акко и Иерусалим, где он обратил почти все церкви в мечети. Дрожа от холода, заключённые прикрывают «стыдные места», библиотекарь – любимым романом, прихваченным с собой. В словесной перепалке с палачом, он, ища поддержку у Дон Кихота, неожиданно открывает книжку, об-наруживая, тем самым, все прелести костюма Адама. Это длится буквально секунды, потом он спохватывается. Шутливый эпизод выстроен с таким чувством меры, так корректно и художественно, что вряд ли возмутит и понимающего в искусстве пуриста.

Актёрский дуэт библиотекаря-Дон Кихота и кондитера-Санчо Панса в спектакле подобран и выстроен блистательно, причём, наполовину – в двух составах. Наполовину, потому что Дон Кихота играют в спектаклях поочерёдно актёры Исраэль (Саша) Демидов и Дорон Тавори. А Санчо – един. Александр Сендерович, исполняющий эту роль – невероятно органичен и, кажется, незаменимым. И не только потому, что великолепно играет и трудно найти второго такого крошечного «не мальчика, но мужа», увеличивающего, а не просто подчёркивающего великорослость Дон Кихота. Думается, что неделимость этого образа – отправная точка рисунка всего спектакля при наличии двух абсолютно непохожих друг на друга Кихотов. Настолько непохожих, что и зрительские впечатления, уносимые из театра – разные. Смотря спектакль дважды, с чередой исполнителей заглавной роли, зритель получает возможность выбрать Дон Кихота по своему вкусу. Оба они чрезвычайно интересны. Один (Дорон Тавори) – классический, иллюстративный, будто вылистанный из книжек с известными картинками и додуманный театром. Герой изначально мужественен, его романтика и наивность любопытно переплетены в нём с брутальностью. Дон Кихот Саши Демидова – полная противоположность. Он не похож на героев ни Доре, ни Саввы Бродского, ни Кукрыниксов. Его эпичность другого толка. Он нежен, как чеховский интеллигент, попавший в мясорубку межвременья или лирический герой Александра Блока. Он ассоциируется с поэтом Кавалеровым из «Зависти» Юрия Олеши, вступившим в единоборство с чудовищем-Временем конца 1920-х, уничтожавшим вековую культуру и традиции прошлого. «За нежность, за пафос, за личность, за имена» сражается герой Олеши, за поклонение Прекрасной Даме и воспевание её, увы, прошумевшей мимо него, «как ветвь, полная цветов и листьев». И Прекрасная Дама, в понимании библиотекаря-Дон Кихота, должна соответствовать своему статусу. Потому, когда этот импульсивный романтик обнаруживает, что возвеличенная им Дульсинея всего-навсего обычная шлюха – он просто убивает её. За что и осуждён пожизненно. Вот и достоевщинкой тут пахнуло, так как не случайно под подушкой у заключённого, рядом с главной книгой его жизни, оказывается роман «Преступление и наказание». Книга, по его словам, про «настоящего судью, который находится внутри нас», где-то там неподалёку от внутренней свободы, ещё более расцветающей за семью замками.

В эксцентрических персонажах этого карнавального действа высвечиваются маски комедии дель арте: непрактичный хозяин и умный слуга, вредный доктор (профессор в психушке), драчливый капитан (тюремщик) и, конечно же, влюблённый в свою Коломбину Пьеро. Собственно, этими же аллюзиями наполнен и сам роман Сервантеса – книга, написанная в тюрьме о внутренней свободе и побеге от бездуховной действительности в мир вымышленный и прекрасный. Сервантес, тоскуя по благородству и красоте рыцарских времен, прекрасно понимал, что такой взгляд на них – не более, чем иллюзия, что не так они были красивы и благородны, как воспеты в балладах и романах. Но наблюдая явное мельчание человечества, он прятался в этот миф от текущих дней. Потому и назвал роман пародией, где сквозь слёзы высмеивает своего Дон Кихота, создавая автопортрет на фоне действительности. Но слёзы его превзошли смех и созданный им образ эпического изгоя, не вписывающегося в скуку и бездуховность времён, из века в век трактовали по-своему многие большие художники в литературе, музыке, живописи, графике, скульптуре, театре, кино. Потому что каждый из них чувствовал себя Дон Кихотом в мире и так или иначе рисовал свой автопортрет. Ведь «всё, что есть серьёзного и страстного в человеке, – как уверял Фридрих Вильгельм Ницше, – всё, что взывает к человеческому сердцу, всё это проявление донкихотства».

Вот и режиссёр Евгений Арье, к 25-летию созданного им театра, предъявил, в соавторстве с драматургом Рои Хеном, свой взгляд на мир. Но в этом парафразе режиссёр с драматургом, не согласные с финалом романа Сервантеса, оставляют своему Дон Кихоту право быть верным рыцарству до конца. Мало того, они дарят напоследок ему ещё одну сумасшедшую иллюзию – сострадающую Дульсинею, которой почувствовала себя медсестра в психушке (замечательная работа Наташи Манор, она же – хозяйка борделя и надзирательница в тюрьме), десять лет слушавшая его ежедневные бредни про любовь. И она, одинокая и не воспетая Прекрасная дама, прожившая скудную жизнь без рыцаря, благодаря этому сумасшедшему библиотекарю, вдруг явственно осознаёт плачевность своей судьбы. И уверяет умирающего, что именно она – Дульсинея, чтоб хоть раз в жизни услышать в свой адрес небывалые слова, какими – оказывается – мужчина должен разговаривать с женщиной.

В финале к этому Рыцарю печального образа возвращается (наяву или в мечтах?) кондитер-Санчо в поминальном чёрном костюме. Он, выучившийся грамоте, приносит с собой роман «Дон Кихот», который читает над ним как Библию, единственную книгу, конкурирующую по востребованности с бессмертным произведением Сервантеса. И по ходу чтения со всех сторон стягиваются к умирающему персонажи и, заслушавшись, не замечают, что он ушёл. Постель пуста. А он, совсем уже свободный, под плач «Хора иудеев-рабов» из оперы «Набукко» Верди, поднявшись к колосникам, застывает ещё одним мастерским портретом в раме на стене Вечности. Занавес. Аплодисменты.

Дон Кихот – Демидов, Санчо – Сендерович. Реж. Е. Арье. © 2016 Алексей Эван
http://post.scriptum.ru
к театру пространства и времени
Пятница, 22 Сентября 2017
Repertorium
Exportatio
p.s. в блогeps в вашем блогe
p.s в новостяхps в ваших новостях
Oris
Scriptum