ps80
| Нью-Йорк
Шестая (американская) студия МХАТ поставила монолог Александры Чичкановой из Екатеринбурга как прогулку в бруклинском парке. Исполнение Никол Контолефы сложило в неустойчивое согласие неслагаемые элементы: русский текст ученицы Николая Коляды, покончившей с собой, английский язык, прекрасную нью-йоркскую осень в парке с играющими детьми, гуляющими взрослыми, и «стойкого солдата, идущего на фронт». Эта картина обращена к миру, каким мы застаем его в 21-м веке.
Никол Контолефа в «Я -- это я». © 2013 Шестая студия МХАТ
Get Microsoft Silverlight
Posterus
Игра в карты
Робер Лепаж отказывается от технологий на фестивале Луминато в Торонто
Mercatura

Движение актрисы сквозь парк увлекает за собой небольшую группу зрителей, каждый из которых становится соучастником Никол Контолефы в сокровенном преобразовании исчезающих следов Александры Чичкановой в общечеловеческое поле действия.

ВГ: Никол, ты ездила когда-нибудь на венгерском автобусе?

НК: Ездила ли я когда-нибудь на венгерском автобусе?

ВГ: На таком, о котором речь идет в пьесе.

НК: Наверняка я ездила на венгерском автобусе, потому что я много путешествовала на автобусах в России и в Европе.

ВГ: Но ты не уверена на счет именно этого желтого автобуса Икаруса.

НК: Мне кажется, что я могу представить дороги, по которым ездила Александра -- дороги, которые, возможно разбиты. Я представляю себе большую дорогу без тротуара и проселки, которые идут к главной дороге от жилых районов, бабушку, идущую с продуктами – это образ, который отпечатался у меня в сознании. Но вот то, о чем говорит Александра…

ВГ: Этот образ – соприкасается ли он с твоим американским опытом.

НК: В Америке я ездила на автобусах в школу, и возможно, я не смотрела на автобусы с дороги, а наблюдала людей, едущих в автобусе, думая о том, какой жизнью они живут, желая быть единой с ними некоторым образом и одновременно испытывая стеснение от неожиданной близости с ними – вся эта драма, которую ты создаешь между собой и незнакомцем через проход – это тоже я представляла, работая над текстом Александры.

ВГ: Расскажи об этой пьесе, этом тексте.

НК: Это монолог.

ВГ: Как случилось, что ты решила им заняться.

НК: Моя труппа и я учились в России и решили, что мы будем продолжать работать вместе в Америке. Я нашла вебсайт с современными русскими пьесами, переведенных на английский язык Джоном Фридманом, Яной Росс, Сашей Дагдейл, и там была текст Александры Чичкановой, который зацепил меня. Я долго не решалась предложить его нашей труппе, потому что это была вещь для одного актера. В течение нескольких лет я работала над отрывком из этого текста для прослушиваний, и несколько раз в году я возвращалась к нему, думая, что я хочу поставить его. В конце концов я показала его одному режиссеру и спросила, что он думает, представляет ли эта вещь нечто или он волнует только меня. Он сказал, что это важный текст. Тогда я связалась с Джоном Фридманом – уже несколько лет спустя, после того как я прочитала этот текст – на счет постановки этой пьесы и Александры. Мы обсуждали это несколько раз, но дело не двигалось с мертвой точки, пока я не получила письмо от Джона в ноябре прошлого года, в котором он сообщал, что Александра покончила жизнь… Я была потрясена. Ее смерть свидетельствовала о каком-то более глубоком потоке в пьесе, о ее внутренней грусти, и я поняла, что все мои страхи и колебания были нелепы и эгоистичны. Тогда я решила просто поставить ее.

И мне кажется, нет, я уверена даже, уверена, что все они, весь автобус этот, весь этот икарус, ну, это который венгры придумали и в котором тошнит редко, тошнит, если далеко в нем ехать, из другого города, а они далеко все едут, из другого города, значит, тошнит их всех, да, точно, тошнит. Дак вот едут они, едут, плохо им всем, тошнит их, но они едут и на меня смотрят, все они, весь салон†Ч и на меня, кроме водителя, конечно, тот на дорогу, на светофор, но даже он, водитель, тоже глянул, разок правда, но глянул. А они смотрят. Нет, это я так думаю, это я была так уверена, там, на асфальте, около дороги, они-то не знают меня, просто, в окно смотрят, интересно, раз из другого города, на Меня смотрят, но, как бы и не на меня. Я-то для них не Я, а просто, кто-то. А я-то думаю, что они знают кто я и смотрят. А они смотрят Все и Не на меня. Чего они смотрят тогда? Нечего смотреть им, ну-ка, отвернулись все быстренько. Я-то†Ч это Я, а для них Я†Ч это уже и не Я. И нечего смотреть, раз не знаете, чего уставились?

ВГ: Почему ты выбрала форму прогулки в парке.

НК: Пьеса сама по себе построена на движении, в ней есть эта толкающая энергия, и для меня это было совершенно ясно – хотя там очень много касательных путей, которые я не всегда отслеживала – что я должна была постоянно двигаться, идти вперед. Когда я сначала думала об этой постановке как малой театральной форме, я представляла персонажа все время идущей по бегущей дорожке, но я не могла придумать как сделать эту дорожку без большой части впереди, и как управлять скоростью, и мне показалось, что гораздо проще было просто идти, и также использовать зрителей как моих помощников, как мой ансамбль. В школе нас учили, что партнер – это спасатель. Я решила, что зрители будут моими партнерами, чтобы имелось нечто более осязаемое, что могло повлиять и совершать действие в спектакле.

ВГ: Как ты репетировала и как долго?

НК: Сначала я разыгрывала эти игры в голове, а затем позвала театральных друзей прийти со мной в парк, и я просто рассказывала историю и идею постановки, и мой друг помог мне разработать много элементов, например, когда я бегу с радиостанцией. В общем, это был коллективный опыт.

ВГ: В Нью-Йоркском театре имеется Бродвей, офф-Бродвей, офф-офф-Бродвей, и теперь в Бруклине имеется «спектакль, не привязанный к какому-либо определенному месту», прогулка в парке.

НК: Да, в Нью-Йорке много чего происходит, есть театр полного погружения или социального опыта, театр, который выводит зрителей из привычного театрального пространства, и помещает их в «опыт». Я думаю, что это получается, потому что такой подход отрицает привычное представление о том, что такое театр. И многие зрители, приходящие в театр, ожидают определенные вещи, но когда ты отбираешь эту сетку безопасности, вытаскиваешь зрителя из привычного кресла, он автоматически становится более уязвимыми, более готовым к тому, чтобы иметь мнение. Люди, которые не ходят в театр постоянно, боятся иметь мнение. Но театр, по-моему, существует не для того, чтобы понять то, что я имею в виду, а для того, чтобы каждый мог взять из него, то, что ему хочется.

ВГ: То, что ты сейчас сказала, напоминает то, что говорил Питер Брук… Что он ненавидит премьеры, которые убивают настоящий театр, и все, что он хочет, чтобы публика получила – это новый опыт. Поэтому мне кажется, что ты создаешь реальный театр в этом холодном городе, холодном в отношении людей, которые хотят работать в театре.

НК: Да.

ВГ: Теперь о студиях. Я напечатал список студий МХАТа.

НК: Я не знаю все студии.

ВГ: Поэтому я распечатал эту статью из Википедии.

НК: А мы в этом списке?

ВГ: Да, вы в этом списке. Шестая студия, труппа основанная американскими актерами, выпускниками Школы-студии МХАТ. Вы номер восемь – не все студии имели официальные номера. Например, первая студия – студия на Поварской, не имела номера. Затем вторая студия, студия номер один, основанная Сулержицким, который был ассистентом Станиславского, и чья идея театра очень близка тому, что ты делаешь. Шестая студия поместила себя в этот список очень основательно. Все студии в этом списке превратились в полноценные театры, с бюджетом, репертуаром и т.д. Что в этом смысле можно сказать о Шестой студии?

НК: Мы создали эту студию, потому что мы учились вместе в течение четырех лет. Русская система образования, и, возможно, то, что мы были иностранцами, связали нас особенно крепко и близко вместе. Мы не хотели просто разойтись, и, кроме того, положение актера в Нью-Йорке и Америке достаточно пугающе, и мы решили держаться друг за друга и пытаться работать тем способом, которому нас научили в течение четырех лет. Мы начали с того, что стали делать серию мастерских в Кембридже (Массачусетс) с Александром Поповым, с тремя великолепными режиссерами, и затем мы вернулись назад в Россию и работали там как англоязычная труппа. Мы играли в центре на Страстном, и затем мы вернулись в Штаты. Мы осознали, что мы американцы, что мы хотим делать театр в Америке для американцев -- тем способом, которому мы научились. Это тяжелое место для занятий театром. Имеется очень много театральных компаний в Нью-Йорке, в Америке, и многие из них очень хороши. Тем не менее, дело наше получалось. С самого начала мы участвовали во фриндж-фестивалях, мы сами ставили спектакли, мы пригласили Сашу Марина из Монреаля и Москвы, который работал с нами в течение нескольких лет. Самой сложной частью работы была административная часть. Поддержка художественной организации трудна, и у нас никогда не было хорошей административной команды, мы все делали сами, и это включало собственно актерскую работу, продюсерство, доставание денег. Мы поставили в Москве на Чеховском фестивале вместе с Саундрамой «Город.ОК», что было прекрасно, мы показывали этот спектакль в России дважды, а затем в Молдове, и это было замечательно, потому что мы работали с продюсерской компанией, которая нам очень помогала…

ВГ: Чеховский фестиваль?

НК: Да, и нам оставалось только репетировать и играть. Это была идеальная ситуация. Теперь члены Шестой студии работают в разных местах как актеры, преподаватели, некоторые сменили профессию, один из наших членов работает корреспондентом на телевидении в штате Нью-Йорке. Я думаю, что мы сейчас находимся в состоянии рекалибровки. В отношении «Я – это я» -- я хочу путешествовать с этим спектаклем, я хочу привезти его в Россию, возможно в Екатеринбург, где Александра работала.

ВГ: Ты будешь исполнять его на русском?

НК: Скорее всего я буду играть его на английском. У меня есть мечта выучить текст по-русски, я могу это сделать, и кроме того, я думаю, что некоторые фрагменты спектакля, например, те, которые идут в записи, где она говорит очень точно о себе, могут быть исполнены по-русски. И я также хочу повезти это через Америку. Это всего лишь я и рюкзак, поэтому путешествовать будет легко. Это может быть очень личной вещью для кого-либо в его городке. Одна вещь, с которой они могут связать спектакль – это пространство, и его можно показать так, что они увидят свои родные места по-новому.

ВГ: Я живу напротив Центрального парка и надеялся, что ты можешь показать спектакль там.

НК: Я наверняка сделаю версию для Центрального парка. Сейчас я работаю над спектаклем с Шестой студией в Новом Орлеане, это портрет трех известных мошенников Антебеллума, для этого мы создали новую группу ГогольАннекс по мотивам работы, которую мы делали по Гоголю в Шестой студии. Речь идет о ярких характерах, крайних выразительных средствах, контрастах.

ВГ: Вопрос о публике. Твоя форма, это не чистый театр, а скорее перформативный театр, перформанс.

НК: Да.

ВГ: Перформанс требует взаимодействия с публикой. Ты нашла нечто новое в том, как публика в Городе реагировала и воспринимала этот «перформанс»?

НК: Это было одной из причин, по которой я поставила этот спектакль. Я говорила раньше о том, что в Школе нас учили использовать ансамбль и партнера, и мне было очень интересно увидеть, как упражнения и игры, которые мы делали, вызывали бы реакцию в работе в реальном времени у публике, чтобы создать ощущение группы или ансамбля с публикой за 40 минут спектакля. Поэтому многие вещи, которые я делала, было направлены на то, чтобы вызвать непосредственную реакцию у публики, которая не обязательно связанны с текстом, но реальны и происходили в тот момент и могли бы быть поняты другими зрителями, которые в данный момент только «зрители», и пережиты тем зрителем, с которым я играла в данный момент. Я обнаружила, что зрители вели себя превосходно, сразу подхватывали игру и совсем не боялись, немедленно включались в игру, и это становилось театром. Это захватывало и происходило по-новому каждый раз. И это было именно то, к чему мы стремились, когда учились быть актерами. Это был один и тот же ансамбль каждый раз, но мы пытались делать нечто очень реальное в соответствии с данным моментом в тот день.

ВГ: Могу я попросить тебя прочитать отрывок из текста Александры?

НК: По-русски?

ВГ: Нет, не по-русски.

НК: Это звучит превосходно по-русски. Я бы с удовольствием сделала бы этот текст по-русски.

ВГ: «А еще бывает как бы искусство, и как бы не искусство»…

НК: «А еще бывает как бы искусство и как бы не искусство, так-то не назовешь это искусством, а если вдуматься, то точно искусство»…

http://post.scriptum.ru
к театру пространства и времени
Понеделяник, 29 Май 2017
Repertorium
Exportatio
p.s. в блогeps в вашем блогe
p.s в новостяхps в ваших новостях
Oris
Scriptum