ps53
| Петербург
На визитке ХХ международного фестиваля «Балтийский Дом» грубый солдатский башмак прорывает бумажную цифру 20. Этот «прорыв» как бы задерживает сидящая на носке ботинка бабочка.
«Отелло». Режиссер Э. Някрошюс. Театр «Мено Фортас» (Вильнюс). 2010
Get Microsoft Silverlight
Posterus
Игра в карты
Робер Лепаж отказывается от технологий на фестивале Луминато в Торонто
Mercatura

Открытие фестиваля прошло на такой высокой ноте, что, казалось, большего желать невозможно. «Отелло» Эймунтаса Някрошюса, спектакль, специально для него восстановленный, – явился, по сути, мастер-классом искусства режиссуры. Спектакль столь совершенный, что, кажется, преодолевает наше столь невнятное настоящее. Его мистическая глубина, отчаянное (как в последний раз) исполнительское искусство, непревзойденное завораживающее мастерство Владаса Багдонаса в роли Отелло подняли планку слишком высоко. Тут признак и особость мавра – в его внутренней силе. Этот гиппер борец слишком любит, слишком благороден и близок к природе. Ревность, разожженная в нем завистливым и злобивым мелким бесом Яго, пожрет в итоге всех – убийство невинной оборачивается жертвоприношением, а страдание Отелло и его прозренье – искупительны. Он в буквальном смысле любит до’ смерти. В глазах этой девочки до последнего вздоха он – любимый, которого она перестала понимать. Природная стихия прекрасна и страшна, как морская пучина, чье грозное дыханье слышится в раскатах волн и над которой так отчаянно кружит Отелло свою девочку. Здесь сдвинулась ось гармонии. Жизнь над пропастью, на волоске, на паутине чувств. И в шуме прибоя, то угрожающего, то нежно аплодирующего происходящему, – ритм Бытия. Стихийная энергия заблуждения – источник жизни, смерти и… творчества. Някрошюс проецирует стихию человеческих чувств на стихию космоса, природы, которой коснулось дуновение бога. Именно на столкновении природности человека всякая фальшь, тотальное вранье становится сколь невыносимо, столь и неизбежно. Человек по Някрошюсу вписан в бытие космоса, которое он разрушает. Человек уходит из эдема. Всякий раз, какая бы история ни рассказывалась, заканчивается все тем же – ничтожеством большинства, его смердящей морали и прочих бирюлек цивилизации. Вот бы оказаться на острове Пасхи и заглянуть в глаза застывшим великанам – сколь смешной и мелкой показалась бы вся эта суета, называемая современным обществом.

От него, от тотального лицемерия, пронизывающего сложившиеся формы культуры и ее основы, стремится убежать героиня спектакля польского режиссера Кристиана Люпы «Персона. Мэрилин». Это совершенно другой тип театра, сценический язык, другой космос. Но и тут смерть, как очищение, как неизбежность. Неприкаянная. В фильме с таким названием она снялась незадолго до смерти, пытаясь выскочить из навязанного амплуа вечной дурочки, вечной «душечки». Играя легендой о Мэрилин Монро, режиссер-философ показывает нам последние часы жизни актрисы. Сбежав из клиники, актриса в мечтах о великой роли из Достоевского, прячется в одном из съемочных павильонов, чтобы побыть наедине с ролью. Здесь ее достают то жена учителя Ли Страсберга Паула, повторяющая, что Мэрилин больше, чем Христос, то фотограф, то любовник, а наконец – психоаналитик. А Мэрилин глядит в пространство. Кажется, что она привыкла обнажаться перед целым миром и пред нами, зрителями, – в великолепном исполнении актрисы Сандры Корженяк – она невозможно естественна. В поисках утраченной идентичности эта дива, давно не отличающая сна от яви, устремляется в пространство Достоевского за спасением. И – не попадает в него. Она проговаривает слова Грушеньки, а посторонним кажется, что это бред. Очищения высокой литературой не случилось. Привить к мертвому дереву плодоносную веточку чужой роли не удалось. Люпа принимает смерть Монро как неизбежность, посредством которой он исследует иные вопросы нашего бытия/небытия. В одном из своих опытов польский гений Ежи Гротовский превратил все театральное пространство, включая зрителя, в психбольницу, показывая тем самым общую болезнь эпохи, пандемию цивилизации. Здоровым в том спектакле был только врач, но «здоров самым ничтожным и низким образом». Безумства Монро – казалось бы, купающейся в лучах славы, всеобщей влюбленности, желанности, такой сексуальной, – раскрывают ее такой несчастной в ее стремлении быть настоящей актрисой, быть личностью, а не ликом с обложки. Люпа заставляет ощутить физически, как вспышка камеры, раз за разом, как слезает с нее еще один слой жизни, лишая надежды на уединенность, а она сознает это спокойно, – то ли беспечно, то ли обреченно. Растиражированная персона, модель, Монро осталась желанна лишь в координатах скандала, романов и всего того, что называется личной жизнью, которая перестала ей принадлежать. В таких координатах она вынуждена выживать. Что сказать об актрисе, мужественно разрывающей часы сценического времени в целую жизнь своей несчастной героини? Глаз от нее не отвести ровно так же, как от настоящей Монро. Актриса прекрасна в своем минимализме и сдержанности выбранной интонации, на фоне которой другие, и в первую очередь, ее психоаналитик Ральф, – кажутся глубоко нездоровыми, обыкновенными и серыми истериками. Соблазнившая собой целый мир Монро, оказывается Марией Магдалиной, затмевающей собой Христа. Так, по крайней мере, утверждает Паула-жена Ли Страсберга. Но актриса ее и не слышит. Евангелие от Мэрилин призывает к богу внутри себя. Она разрушает себя, тот чудесный сосуд, призванный хранить искру божью, украденную ее идолопоклонниками. Ложь, как источник драмы жизни, прозвучала одной из тем фестиваля. Переживая состояние опустошенности, потерянности, Мэрелин пытается обрести себя через репетирование важной роли. Для Люпы принципиально, что это Достоевский, «Братья Карамазовы», Грушенька.

«Персона. Мэрилин». Драматический театр им. Г. Холоубека (Варшава)

Смерть остается последним средством от страха. Устремленность к концу – последняя попытка обретения самоидентификации, природного начала. В Отелло – это потеря от соприкосновения с цинизмом цивилизации, от вмешательства в личную жизнь постороннего. Все на продажу – было. Все напоказ – есть. Неглиже с отвагой у этой Мэрилин. По-детски вкрадчивый голос с хрипотцой. Сексуальный. Офигительная, идеальная грудь. Алебастровая кожа. Встрепанный блонд. Черный кардиган, съезжая с плеча, ставит перед выбором – чем любоваться? Вздернутыми бровями, равнодушным блуждающим взглядом, узнаваемо карминно-красными губами, которые она подкрашивает всякий раз, когда чего-то пугается, стройными ногами, грязными пяточками… «Ральф, кто я?» – спрашивает доктора Мэрилин. И, кажется, она намного спокойнее его. Клиника и патология – в нем. Люпа показывает не способ смерти Мэрилин, а путь к ней. По одной из пяти версий причины ее смерти доктор Ральф дал лишний транквилизатор. Существует мнение, что Мэрилин умерла от неудовлетворения собой-актрисой после уроков, которые она брала у Михаила Чехова. Смерть Монро режиссер принимает, как данность. Он исследует иные вопросы нашего бытия/небытия. «Не хочу быть Афродитой кино!», воскликнула она однажды. Но этого хотел мир. И она от него сбежала. Смерть ей к лицу… впрочем, как и девочке Дездемоне, как и Настасье Филипповне из спектакля «Идиот» Някрошюса, шедшем на фестивале на следующий день после «Мэрилин». Только в отличие от персоны-Мэрилин исполнительница Настасьи Филипповны Эльжбиета Латенайте нашла себя. Может, Монро не то репетировала?

http://post.scriptum.ru
к театру пространства и времени
Понеделяник, 29 Май 2017
Repertorium
Exportatio
p.s. в блогeps в вашем блогe
p.s в новостяхps в ваших новостях
Oris
Scriptum